Annotation

Потерявший работу преподаватель языка и литературы понимает, что его жизнь повторяет сказку «Гензель и Гретель». А сам он — тот лесоруб, который должен оставить своих детей в лесу.

- Джон Краули. Пропащие, брошенные

Джон Краули. Пропащие, брошенные

I. Пропащие

Логика совершенна и безукоризненна: есть начало, середина и конец. В начале была любовь, потом — свадьба, затем появилось двое детей, а я еще даже не закончил аспирантуру и не нашел пристойную работу. Зато имелась коляска, самая настоящая, сине-черная, с большими резиновыми колесами, хромировкой и откидным верхом, который мы поднимали и опускали серебряным рычажком. Где-то она теперь.

Следующая часть истории, соответственно, развод. Дети — при ней, при мне — работа (особой логики тут нет, но истории придает правдоподобие: значит, именно так бывало в те времена). Я преподавал. Учил подростков — студентов колледжа — американской поэзии и уже начинал задумываться, а зачем, собственно. Думал я над этим часто; вообще, я мало что делал, а всё больше рассуждал, почему занимаюсь тем, чем занимаюсь, и есть в этом хоть какая польза, и почему студентам мой предмет должен быть интересен, и стоит ли напрягаться, добиваясь их внимания.

Подобные рассуждения отнюдь не увеличили мои шансы быть зачисленным в штат. Поговаривали, что я не командный игрок; чистая правда. Я был атомом. Никаких причин для работы, кроме законов физики.

Тогда-то она и явилась. С детьми — и сыном, и дочкой. Планов у нее было множество. Она сказала, что перебирается на Гавайи. Переслала туда свой мотоцикл, а вся орава уже ждет ее на месте. Детям понравится, сказала она. Вода, рыбалка, мотоциклы.

И когда я смогу их увидеть?

Как только выберешься к нам.

Деньги?

Кто-то сказал ей, что кто-то открывает на Мауи «летучку», и она там сможет устроиться.

Странно, как быстро двое людей, которые были, можно сказать, одним целым чуть ли не с детства, как быстро они разнятся, стоит им разойтись. Я едва ли спал в ту ночь, лежа рядом с ней (как в добрые старые), и к утру принял решение. Я хотел детей. Не заберет она их. Она сказала: какого черта, еще как заберу. Я сказал, что потащу ее в суд и мне мигом передадут опеку: я работаю, преподаю в колледже, у меня костюм с галстуком, а она кто? Байкер. Или будет выглядеть байкером перед судом — это несложно устроить. Может, не так просто всё обернулось бы; но я заставил ее в это поверить. Она ревела; она вела бесконечные разговоры; она все время тискала их в объятьях; она оставила их со мной.

И когда в сентябре я вернулся в класс, у меня вдруг появилась причина учить подростков американской поэзии — и учить хорошо. Любовь требует денег; и любовь зарабатывает деньги — по крайней мере, пытается. Для чего мне работать? Я не мог найти причину в себе, но легко нашел ее в детях. Я шел в колледж и целый день говорил об Эмили Дикинсон и Уолте Уитмене, чтобы на столе была овсянка, а в гараже — велосипеды. И самое странное (а может, и не странное, откуда мне знать, ведь больше такое не повторялось), кажется, я стал лучшим учителем.

К сожалению, я отдался обыденной жизни (которая, подозреваю, и заставляла всех моих коллег работать и играть в команде) немного слишком поздно. Я так и не получил постоянную должность, хотя и нуждался в ней, и к ней стремился. В академических кругах это равносильно отставке, и я оказался перед пропастью, о которой слышал, читал (и рассказы о ней меня волновали), но вовсе не предполагал, что сам окажусь на краю, хотя нетрудно было сообразить, что бесчисленные толпы каждый день в нее заглядывают.

Подумывал ли я о том, чтобы отослать их на Гавайи? Нет, никогда. Есть такие двери, через которые назад не пройдешь.

* * *

Новая сцена — лесная чаща.

Я использовал все связи, чтобы получить работу, которую, казалось бы, никто не выберет по доброй воле, — и перешел на новую ступень: теперь лесоруб и водонос жаждет не отдыха, а новых дров и новых ведер, чтобы ни детям, ни ему самому не пришлось просить милостыню.

Внутригородская образовательная программа для не столь малолетних преступников пребывала на тощем финансировании и в трехэтажном здании (конфискованном за неуплату налогов) в центре города. Там читался начальный курс английского и прочее, что требуется для получения эквивалента диплома об окончании средней школы; проводились семинары по этике и самовыражению. За посещение занятий ученикам сокращали испытательный срок. Лучшие предложения имеются?

Я учил английскому почти что ровесников моих прежних студентов, которые прежде казались вполне заурядными, но теперь виделись мне юными богами, коих омывают волны свободы и возможностей. Целыми днями мы пытались одолеть ту разновидность английского, на которой пишутся газеты, книги и официальные документы, — мои ученики говорили на совсем ином наречии, хотя многие слова и совпадали. Мы рисовали схемы предложений — искусство, которым в наши дни не владеет ни один учитель английского на всем континенте, не считая меня. По вечерам мы встречались снова. Пытались писать рассказы.

Конечно, ребятам было что поведать. Вот только свои истории они скорее вываливали на слушателя, чем рассказывали. Нелепо даже пытаться обуздать их, загнать в рамки, превратить в обычные рассказы; хотя платили мне именно за это, всё равно слушать было слишком тяжело.

— Начало, середина и конец, — сказал я. — «Король умер, а потом умерла королева» — это история. «Король умер, и королева скончалась от горя» — это сюжет. Кто, что, когда, где, как.

И они слушали, выглядывая из своих историй, в которых обитали, подобно тому, как бездомные живут внутри драных укрывищ. Ни у кого в семье не было отца: ни у кого. Я знаю, какие преступления иные из них совершили, в чем они виновны.

Поздно вечером я приезжаю на автобусе в ближний район — шажок вверх по социальной лестнице — и поднимаюсь в свою квартиру; бужу няньку, которая заснула перед включенным телевизором, отправляю ее домой.

Они так быстро растут. А в городе еще быстрее. Львиная доля моей зарплаты уходит на оплату частной школы с глупым названием — «Маленькая Большая Школа»; но на самом деле заведение приличное. Им нравится — или нравилось. Они становятся всё упрямее, иногда вдруг злятся, а раньше такого не было. Мне больно, и непонятно, и страшно. Они больше не хотят видеть приходящих нянь. Однажды я вернусь домой, а их нет; или его нет, а она сидит молча, смотрит с упреком, совсем чужая, и ничем ей не поможешь.

* * *

— Давайте перескажем какую-нибудь сказку, — сказал я ученикам. — Просто чтобы разобраться. Мы все напишем одну и ту же сказку. Короткую. Три страницы, не больше. Сказку, которую все вы знаете. Очень просто: перескажите ее от начала до конца, не выбросив ничего важного.

Вот только не нашлось сказки, которую все бы они знали, так что пришлось ее рассказывать самому. Они вбирали историю глазами и ушами, как прежде — мои дети. Когда в сказке брат и сестра поняли, что новообретенная защитница замышляет их погибель, мой сын закричал: «Это их мама!» По-моему, литературный анализ высочайшего класса; я впервые заметил, что в конце сказки мертвы обе — и мать, и та, другая.

Девушка по имени Цинтра поинтересовалась: а сам я выполню упражнение?

Я сказал — да, конечно. Уложусь в три страницы. Раньше я не думал об этом, но — сделаю.

Я знаю эту историю. Теперь-то знаю, хотя и не ведал прежде. Я напишу свою сказку для себя, а они — свою для себя; мы обменяемся листками и впитаем чужие истории глазами и ушами.

* * *

Когда тем вечером я вернулся домой, в почтовом ящике лежало три письма. Открытка с Гавайев. Официальная бумага, гласящая, что образовательная программа отменена и в моих услугах больше не нуждаются. Ответ на мои краткие строки, напечатанные в газете бесплатных объявлений (раздел «Личное»): четкий твердый почерк, фотография прилагается.

Я напишу мою историю, в ней будут начало и середина, но без конца. Никаких хлебных крошек, ни пряников, ни леса, ни очага, ни сокровищ. Никаких «кто», «что», «где», «когда». Но в ней будет всё.

Куда же отправятся эти дети?

II. Брошенные

Нищета — не преступление. Не преступление и страсть; и когда мужчина, нежно любивший жену, приживший с нею двоих детей, мальчика и девочку, детей, которых он любит всем сердцем и видит ее в их глазах каждый божий день, — когда такой мужчина внезапно влюбляется снова, дети смогут простить его, не тогда, так позже, некое время спустя, стоит только привыкнуть. Смогут полюбить эту новую женщину, как он любит ее, не забывая — как и он не забывает — ту, прежнюю.

Но у детей лишь одна мать; и если они не могут ее вспомнить, то не могут и простить. Отражение матери в их глазах может показаться укором; возможно, это и есть укор. Уж точно так кажется женщине, которая заняла в доме чужое место: постоянный укор, упрек, на который нечего ответить и который никогда не исчезнет. И, может быть, — если она любит так же горячо, как и он, если ее заполонила деспотичная любовь, не признающая соперников (что вовсе не преступление: такова жизнь), — может быть, она придумает, как удалить их, закрыть им глаза, заткнуть рты — навсегда. Особенно если живут они скудно.

Было ли преступлением то, что он прислушался к ней, — что выбрал между нею и ними? Да, было, и он знал это, когда бросил детей. Бросил: ушел от них, когда решил, что вернуться они уже не смогут, но, конечно, избавиться от них не смог — отныне им суждено вечно тревожить его сон.

Все мы брошены. Вырастая, бросаем родителей, но думаем, что это они оставили нас; такую вот сказку рассказываем себе. Зачастую — хотя и не всегда — мы узнаем, что брошенность — это еще и бегство; наше бегство. Мы оставляем след, чтобы найти дорогу назад, но он исчезает, стоит нам сделать шаг.

Брошенность пережить труднее, чем казалось; те, кто брошен, зачастую куда изобретательнее, чем мы (бросившие их) рассчитывали, чем им позволяют обстоятельства. Да и бросить кого-то не так просто: их надо выманить, перехитрить, чтобы они остались на месте, когда мы уйдем. Часто их приходится бросать не один раз, снова и снова ожесточая свое сердце, пока наконец не начинаешь думать только о том, как же добиться своего, пока не забываешь обо всем, кроме жестокой логики: пусть всё скорее закончится.

Брошенность предполагает искупление: иногда — не всегда — пропавшие находятся. Вот же он, островок безопасности; так меняется уравнение потери и брошенности, и перед нами встает новый выбор, вот только мудрости нам не хватает; но выбор мы делаем, потому что ничего другого не остается. Гляньте, как чудесно, как мило, как сладко, а мы так голодны и страдаем.

А потом мы узнаём, что выбор был неверен, что решение наше — худшее из возможных, хотя другого быть не могло, но стоило сделать выбор, и мы понимаем, что ошиблись, но ничего не изменишь. Мы узнаём, что такое брошенность: смерть от руки тех, на кого полагались. Они научили нас полагаться на них, на них обоих, на их любовь, а потом бросили нас, — но мы умеем только полагаться на других; мы так и сделали, и ошиблись, и теперь мы умрем. Этого мы прежде не знали.

Но может быть, смерть еще не пришла, возможно, есть выход из клетки, бегство от смерти; возможно, мы знаем больше, чем думали. Возможно, нам достанет ума, воли и жестокости. Конечно, достанет. Мы тоже умеем обманывать. Можем ответить тем же. Брошенность научила нас этому.

Значит, в конце концов — жизнь, а не смерть. И даже достаток. Этого мы тоже не знали — что можно урвать у жизни, если есть на то нужда, и хитрость, и жестокость.

Всё это было давным-давно. Вы увидите, что даже если потеряли дорогу домой, к нему всё равно ведет тропа, на которую выйдете волей или неволей: но вернетесь с добычей в иной дом, не тот, какой оставили. Вы можете простить — если осталось кого прощать: а можете и отказаться. С тех пор, как вы бросили их, а они вас, — вы многое совершили и многое узнали, и от этого дом стал иным. Теперь вы можете уйти или остаться.

Table of Contents

Джон Краули. Пропащие, брошенные